Там, где они рисуют

За почти 30 лет работы мне иногда кажется, что я уже дошел до той самой полной безоценочности, почти буддистского принятия любой ситуации клиента, которую приписывают психотерапевту широкие народные массы… Кажется. Это точно. Пока очередная ситуация не взрывается в группе или на индивидуалке, напоминая мне, что я по-прежнему обычный человек. И слава богу.

Я очень много думаю об этом. Это тема, которая красной линией проходит через всю мою профессиональную деятельность. И это не один вопрос, а целый ворох. Они заставляют меня возвращаться к ним снова и снова, они не дают мне решить для себя раз и навсегда, что теперь я думаю именно так, а не иначе. Хотя каждый раз я прихожу к одному и тому же ответу. Этот вопрос, или вопросы, если хотите, о моем месте – месте психолога в жизни, в мире, о пересечении моей дороги и дороги моего клиента, про угол зрения, с которого мне смотреть на истории, звучащие у меня на работе.

Что происходит, когда клиент впускает меня в ситуацию, отношение к которой неоднозначно, а чаще однозначно негативное – с точки зрения закона, с точки зрения религии, с точки зрения морали, с точки зрения этики, с точки зрения общественного мнения, да и просто обыденного сознания «среднего человека» (если такие вообще существуют)?

Работа с травматическим переживанием, интеграция этого опыта в жизнь клиента – всегда нелегкое испытание. За десятки лет работы ко мне приходили люди совершавшие убийство, предательство, подлость, пережившие сексуальное использование, уцелевшие в страшных войнах… Моральный, оценочный подход в этой ситуации может повредить терапевтическому процессу. Потому что на уровне нашей обыденной жизни, за пределами кабинета терапевта, многие из пережитых или до сих пор переживаемых клиентом чувств осуждаются. Эти чувства часто запретны и давят на него грузом вины.

Например, человек, чудом выживший в бою, может испытать в какой-то момент сумасшедшую радость от того, что убили не его, от того, что он выскочил в этот момент из танка, в который попала ракета. Но ведь убили его товарищей. Эта секундная радость может годами лежать у него камнем на сердце, а запретность этого чувства мешать ему принять пережитый опыт, встроить его в ткань жизни и идти дальше.

Или сексуальное использование. Этот опыт обычно очень трудно интегрировать, потому что в нем неизбежно оказываются эмоции, которые «я не должна была испытывать». Например, если женщине было приятно внимание этого человека, значит она сама его «соблазнила». А уж если она не дай бог в какой-то момент почувствовала удовольствие… Ведь ВСЕ точно знают, что это однозначно плохо, мерзко и грязно.

Вот это и есть тот самый взрыв мозга и сердца, который вызывает у меня бурю эмоций, начиная с замешательства, досады и раздражения. Потому что мое место как психолога - как мне кажется, как я решил когда-то, как я вынужден решать снова и снова, оказываясь в этом месте, как я хочу решать снова и снова - находится вне морали, этики, общественного мнения. Оно только там, где находится клиент. И что бы ни произошло с этим человеком, как психолог я буду слушать его слова, смотреть в его глаза и отражать то, что есть, а не то, что правильно.

При работе с травмой я, как терапевт, должен особенно внимательно следить за своими реакциями, мне нужны годы работы с собой, чтобы понимать, какие клиентские темы для меня «заряжены» особо. Если терапевт пережил похожую травму и она недостаточно проработана, то для него это узкое место. Всегда есть опасность неосознанного сравнения и попыток подогнать опыт клиента под свой, а это неизбежно искажает ситуацию.

Иногда травма бывает вытеснена полностью, а иногда ее размеры бесконечны и она занимает всю жизнь. Моя цель вернуть травматическому переживанию размер и пропорции, чтобы оно заняло в жизни соответствующее ему место. Соответственно, и участники событий должны обрести масштаб сопоставимый с реальностью, т.е. стать людьми. Для этого обычно нужно очеловечить дьявола. Его нужно превратить из чудовища в человека. Это возможно, если ты видишь его слабость, его уязвимость, тогда ты перестаешь его демонизировать. Это возможно, если ты входишь в ситуацию «чистым» и не предвзятым.

И вот как мне входить в ситуацию? У меня есть 2 дочки. У меня есть жизненная история. Я был воспитан такими же как вы родителями. Отношение к сексуальному использованию ребенка начиная с нуля для меня находится за пределами добра и зла. А для клиентки - нет. Для нее это как-то иначе. Вы думаете, она позвала меня для того, чтобы я ей рассказал, как к этому относится закон или общественное мнение? Вряд ли. И вот в этом месте я варюсь многие, многие годы.

Я понимаю, что то, что я говорю сейчас - тема не только табуированная, но и очень взрывчатая. Но я не раз сталкивался с тем, что физическая травма становится психической травмой в момент конфликта между внутренне-субъективным и внешне-субъективным. Например, перелом руки, проказа или сифилис являются лишь физической проблемой и физическим ограничением. А в момент, когда я начинаю ощущать себя калекой, прокаженным, сифилитиком, это становится не болью, а уже страданием. Та же ситуация с сексуальным насилием. Мне очень часто приходится сталкиваться с этим. В какой-то момент в этом есть физическая боль. А потом на нее начинают наматываться психологические компоненты, которые сделают эту боль страданием и трагедией.

Если говорить о сексуальном использовании внутри семьи, то эта тема одна из самых сложных. Интегрировать этот опыт намного труднее, но и намного важнее, чтобы мир человека снова обрел целостность. Ведь это одновременно ненавидимый мной насильник и мой обожаемый отец, например. Здесь естественное переплетено с противоестественным. Естественна какая-то влюбленность или влечение девочки к отцу, при этом его «доступ к телу» в каком-то смысле облегчен, потому что есть доступ к душе. Есть близость, которая в какой-то момент переходит во что-то иное, неестественное, запретное, преступное, грязное…

И вот в какой-то момент эта женщина, или этот мужчина попадают ко мне. Вот место, которое заставляет меня вновь и вновь думать о месте места психолога в реальности, о его профессиональной этике, о его профессиональном законе, о его профессиональной, человеческой позиции в процессе этой встречи, о том профессиональном общественном мнении, которое он принесет клиенту.

Так вот, если я хочу с одной стороны помочь своему клиенту иметь выбор относительно уровня переживаемого, а с другой стороны максимально расширить этот выбор, то мой профессиональный долг на работе в процессе этой конкретной встречи быть вне, оказаться за пределами закона, морали, этики, общественного мнения, может быть, даже элементарных инстинктов. И мне иногда годами кажется, что я с этим в мире. А потом очередная профессиональная ситуация опять ставит меня перед лицом этих уже десятки раз отвеченных вопросов.

Если с моими детьми произойдет такое, я возьму обломок трубы и пойду разбираться. Но когда я в очередной раз окажусь на одной скамейке с человеком, пережившим такой опыт в своей жизни, про которого принято думать, что он в беде, что закон должен его защищать и что то, что происходит с ним, аморально, что все общественное мнение стоит против происходящего, я буду молчать и слушать.

Я не пойду в полицию до тех пор, пока не услышу или не увижу этого в глазах у моего клиента, и даже после этого не пойду. Моя работа обеспечивать ему помощь, чтобы он увидел этот выбор. Я не буду говорить ему об абстрактной морали и об абстрактной этике. Я, конечно же, помечу для него, что есть разные взгляды на происходящее, да, я не пройду мимо этого, но не более того.

Я буду слушать его, я буду своими вопросами расчищать пространство, я буду осторожно мотивировать его лезть в самые трудные, самые интимные, самые запретные и не осознаваемые места происшедшего. Я буду причинять ему боль. Я буду очень осторожно его жалеть. И в первую очередь – я буду его слушать, а в последнюю - защищать. Потому что таково мое место. Потому что одну и ту же трагедию одни в своей жизни рисуют как черное на черном, другие - как черное на белом, а третьи - как черное в цветном. И мое место - там, где они рисуют.

Александр Ройтман - клинический психолог и психотерапевт, сертифицированный супервизор Российской Психотерапевтической Ассоциации (РПА). Основатель и руководитель Института Ройтмана: Психология и Коучинг (Израиль — Россия). Автор и ведущий «Марафона Ройтмана» с 1983 года. Автор и преподаватель метода ведения группового тренинга. Создатель практического семинара «Алгоритм Ройтмана». Женат, 5 детей.

Александр Ройтман проведет 2-6 августа на побережье Балтийского моря Марафон Ройтмана Level Up, 28-30 июля Алгоритм Ройтмана в Москве, 11-13 августа Алгоритм Ройтмана в Алматы.

Made on
Tilda